«Встречи в России». Сны Каштанки Печать
Блоги - Блоги
Автор: Надежда Яковлева   
08.04.2010 01:00

Более 10-ти лет Международный фестиваль русских театров стран СНГ и Балтии «Встречи в России» создает условия для общения русскоязычных театров постсоветских республик и не только. Вот и сейчас в Санкт-Петербурге проходит его 12-й театральный форум (31 марта – 9 апреля). Накануне Пасхи  город на Неве посетили 2 белорусских театра: Национальный академический драматический театр им. М. Горького c «Каштанкой» по А. Чехову и Гродненский областной театр кукол с «Поэмой без слов» по Я. Купале. А если говорить в контексте режиссуры – Беларусь представили кукольники Алексей Лелявский и Олег Жюгжда.

«Каштанка» (инсценировка –  Ал. Лелявский, художник – Т.  Нерсисян, премьера – 29 декабря 2007) впечатлила небанальной формой постановки. Излишне упоминать, что одноименный рассказ Антона Павловича, где главным действующим лицом является собака, сложен для сценического воплощения. И не только в драматическом театре. Наличие в рассказе персонажей-животных, цирковых номеров-трюков, создает видимость, что  он беспрепятственно и органично поддастся мастерству кукольников. Но не все так просто. Еще на заре своей творческой деятельности Сергей Образцов в 1935 г. поставил «Каштанку» и, не смотря на успех постановки (с положительным отзывом от Гордона Крэга), позже писал об ошибочности обращения к этому материалу театра кукол. Его основной аргумент: кукла – не имитация живого существа, а собирательный образ человеческих качеств. Анимация собачки-куклы приведет скорее к уничтожению эпичности рассказа, чем поможет созданию его достойной сценической интерпретации. С тех пор язык театра кукол сильно изменился, дополнился разными выразительными средствами из смежных видов искусств. Хотя далеко не все режиссеры это заметили. Немногим раньше я упоминала уже о «Каштанке» Самарского театра кукол (реж. В. Гусаров), где можно было наблюдать все тот же иллюстративно-натуралистичный подход, от которого предостерегал в прошлом веке С.  Образцов.

Алексея Лелявского уже давно ничего не связывает с эстетикой мимикрирующего (подражательного) театра кукол. Стремление вперед в поиске новых форм, новых ракурсов, хитрых углов зрения на обыденные  вещи, определяет его спектакли с разными художниками.

Александр Вахрамеев, работая в тандеме с Ал.  Лелявским с конца 80-х гг., в результате творческих поисков вышел на некоторый стиль, который я условно называю «комиксный наив» (ярчайший пример для минского зрителя – спектакль «Чайка. Опыт прочтения» 2003 г., в Белорусском государственном театре кукол). Ни в коем случае не подразумеваю тут отрицательный насмешливый смысл! Культура комиксов крайне интересна и имеет под собой внушительный фундамент – лубок. К тому же все сравнения мои – всего лишь наброски и повод для дальнейших исследований. Термин «нео-лубок», по отношению к стилю А.  Вахрамеева, вполне подошел бы тоже, если бы речь шла о плоскостных картинах, а не о сценических объемно-пространственных композициях, развивающихся во времени (как самодостаточный художник, Вахрамеев хорошо известен своими сюрреалистическими акварелями, в которых выразительно проявляется его личный стиль, но – это тема для другой статьи). В 2000-гг. с Лелявским продолжила разрабатывать визионерские сценографические образы Татьяна Нерсисян. Развивая тему «комиксного наива», она ушла от геометрического ритма, который создавали вахрамеевские куклы, преимущественно деревянные, разномасштабные, но все-таки камерные. Ячеистое пространство сцены, которое неоднократно встречается в спектаклях Ал. Лелявского, заселили гуттаперчевые куклы. Тоже условные и ироничные, но с большей вольностью в гротескных силуэтах, поскольку техника мягкой игрушки предоставляет широчайший диапазон для масштабов (как выразительный пример - "Чаму людзі старэюць?" 2009г. БГТК).

«Каштанка» Ал. Лелявского и Т.  Нерсисян «пошла» в том же направлении. На сцене – припорошенная белилами  деревянная стена  с несколькими ярусами оконных проемов и балконом. Отступая от зрителя, она уступает больше места для воздушных зарисовок жизни улиц двухэтажного города конца 19-го века. Настроение создают унифицированные люди (Заказчики) в темных шинелях и цилиндрах. Они ритмично расхаживают по сцене, сначала с собаками, носят их как сумки – за ручку в спине, потом  появляются с условными елочками, для которых Столяр ранее делал крестовины. Прохожие постепенно оставляют деревца на сцене –  чтобы Каштанке было там легче заблудится, а потом, как нарочно, появляются с музыкальными инструментами, по Феллиневски идя гуськом под громкую музыку, окончательно разлучают собаку и Хозяина.

Спектакль поставлен в манере театра кукол –  те же условные люди-тени (кукловоды, статисты, кордебалет), Каштанка (Елена Стеценко), Незнакомец (Андрей Душечкин) и эпизодические Федюшка (Владимир Глотов) и Столяр (Виктор Гудинович) выступают как драматические персонажи, плюс иногда им подыгрывают актеры, ответственные за Кота, Гуся и Свинью. Состоялся любопытный эксперимент: может ли кукольная постановка быть выразительной без анимации кукол? И дело не в том, что с куклами тут столкнулись драматические актеры, которые не имеют соответствующих навыков, – перед ними и не ставились задачи оживления своих персонажей. Актеры контактировали с куклами, но на уровне игры с мягкими игрушками.

Кукольное зверье активно работало в сценах репетиций и цирка. Тигр летал через кольцо как подушка, которой перекидываются дети. Огромный слон оседал как кресло-релакс в форме груши, готовое принять форму тела в него садящегося.  Очень формально произошло «распиливание» Свиньи: она даже почти не шелохнулась в ящике фокусника (когда подобный трюк делают на самом деле, то девушка, ноги которой якобы остались в отъехавшем ящике, нарочито акцентирует публике улыбкой, глазами, поворотами головы, что она «живее всех живых»). Саму куклу главной героини актриса все время носила под мышкой или держала в руках, но не как ридикюль, а как девочка-подросток таскает с собой мягкую игрушку. Забавный трясущийся хвостик у песика был главным действительно театральным средством для выражения образа.

Простые трюки с эффектными, выразительными, знаковыми куклами зверей складывались в красивые картинки, которые дальше не развивались. Эпизоды раскрывались перед зрителем мгновенно, впечатляли. Но слишком быстро становилось скучно, наверное, от того, что цирк был решен в сущности как обычная иллюстрация. Заявленный «комиксный» стиль коснулся только внешнего вида кукол, но не действия. Оно не сменялось непрерывно разными ракурсами, ближними-дальними планами, хитроумными комбинациями.

А быть может сам литературный материал не совсем вписался в стиль постановки? Замечательно оправдано и органично взаимодействует текст и сценический язык в спектакле «Чаму людзi старэюць?». Интерпретации народных сказок (а глубже – мифа) – все это опять же ведет к истокам комикса… С другой стороны, в вышеупомянутой «Чайке» актеры убедительно играют Чехова нео-лубочными куклами Вахрамеева. Только сценографическая среда, созданная на основе конструктивизма, тут сложнее. Куклы кажутся забавными, но обнаруживают сходство с тотемами, трикстерами. В «Каштанке» только  от Смерти Гуся, сопровождаемой 2-мя черными псами, действительно веяло какой-то потусторонней силой, но по своей серьезности сцена осталась одинока в спектакле. Находка с иконостасом выглядела неорганично (в завершении он стал зрительным залом цирка и с верхнего яруса позвали Каштанку ее бывшие хозяева). Святые явились в начале спектакля – Столяр, сложив крестовину для елочки, усмотрел в своем творении Крест как символ христианской веры. Зазвучали песнопения, а в проемах окон появились актеры, поддерживающие у себя за головой нимбы. Кажется,  это те самые колечки, которые позже ловила Каштанка себе на нос. Такой иконостас вызвал некоторое внутреннее смятение: что это и как воспринять? Распознать логическим путем скептицизм Чехова по отношению к институту церкви или пережить вместе со Столяром нахлынувший на него религиозный экстаз? Сцена оттенила парадокс изречения Луки Александрыча  на счет того, что Каштанка – насекомое существо. Причем, Столяр произнес это трезвый как стекло. У Чехова он себе такое позволял только в сильном подпитии… Хотя, из-за этого обидней за собаку не стало. Да и вообще, в спектакле никого не жаль.

Каштанка все время в приподнятом настроении как будто со стороны смотрела на происходящее и самозабвенно радовалась каждой новой смене образов перед глазами. К бывшему хозяину она вернулась мгновенно и в завершении объявила зрителям, что, скорее всего, все происходящее с ней было сном. В руках у Каштанки оказалась маленькая лодочка с силуэтами двух людей и собаки. По красной рубахе можно было точно опознать Федюшку. Может быть, это ее следующий сон – про Му-Му? Но это позже, а пока…

Але-ап! И я как Каштанка веселым лаем одобряю увиденное… Мне нравятся необычные картинки, трюки и фокусы! Зачем задумываться какой в них смысл?

Фото с сайтов: wolkspb.ru, pda.sb.by, www.mvd.gov.by