ВАША НОВОСТЬ


Если Вы знаете театральную новость,
которой нет у нас, пожалуйста,
напишите нам

Кто на сайте

Сейчас 97 гостей онлайн

Блоги «Театральной Беларуси»

A short description about your blog

Я получил задание номер два: прочитать текст пьесы Пряжко и что-нибудь сказать. Пряжко родился в Беларуси, пишет на русском, популярен сейчас в Москве, и в Беларуси что-то ставил из его пьес «Свободный театр». То, что я напишу, будет выглядеть бессистемно, но, откровенно говоря, мне ребус понравился. Начну с описания каких-то точек понимания, может потом они свяжутся в единое целое. Пьеса о том, как Егор, Ира, Валерий и Люба собирают яблоки в саду и разговаривают. Примерно так:

Егор. (протягивая Ире яблоко)А прикольно собирать яблоки!
Ира. Конечно!(кладёт яблоко в ящик)
Егор. Прикольно вообще!(протягивает яблоко Ире)
Ира кладёт яблоко в ящик.
Егор. Отдых!
Ребята перестают собирать яблоки.
Валерий. Это зимний сорт.
Люба. Почему ты так решил, Валера?
Валерий. Видишь, вот возьми!
Валерий протягивает яблоко Любе. Люба берёт яблоко.
Валерий. Чувствуешь, какое оно твёрдое, Люба?
Люба. (ощупывая яблоко) Прикольно, да.
Егор и Ира тоже берут по яблоку.
Валерий. Этот сорт называется золотой ранет. Это зимний сорт яблок. Они лежат всю зиму!
Егор. Прикольно!
Валерий. Сейчас они не очень вкусные будут, а вот зимой, в феврале, когда они полежат…
Ира. Так это что Валера, получается, что они дозревают зимой?
Валерий. Да.
Ира. Вообще прикольно!


Пошёл вчера на on-line. Сказать, что очень хотелось — не могу. Но пошёл. Не жалею. В очередной раз увидел низкий, а местами и «на дне», уровень белорусской драматургии. Не могу сказать это о всех. Но что делает Диана Балыко в рядах драматургов — мне не понятно. Это просто не по-доброму смешно. Тот язык, на котором она пишет — для кого? О чём она хочет сказать в своих пьесах?ДЛЯ ЧЕГО ВООБЩЕ ОНА ПИШЕТ? Ну, понятно, по болезням неизлечимым прошлась, допустим, это её волновало. Хотя... А вот то, что увидели вчера... Ладно, хотя бы понятно (чуть-чуть) о чём. Но как это написано? Если это драматургия времени, в котором я живу, то я хочу обратно в утробу. Пьеса первого автора, не помню, как её зовут, знаю только, что Мурашка — интереснее. Понятно, что ей не хватает опыта, всё довольно космично и размыто, но тут хоть понятно, ЧТО её волнует, и если это поставить не К.Захарову и сыграть не Потапову, то, возможно, это имеет право на существование, видна хоть какая-то перспектива.

Дранько-Майсюка и трогать не хочется. Понятно, что у него просто с юмором всё в порядке. Но где-то в глубине души. Скрипко написал, Дранько — поставил, ну... и ладно. Позавчерашний день — он позавчерашний.
Не понимаю, почему А. Казело пишет «в стол». Мне понравилась идея его пьесы и то, каким языком она написана. Как она представлена зрителю в режиссуре К.Аверковой мне не очень. Но зато она, как и говорила, не навредила. Подталкнула и не навредила. Это хорошо. Она просто удачно организовала этот процесс. Но артистки Белохвостик и Гарцуева переиграли режиссёра, как мне кажется. Это не часто случается в белорусском театральном мире. Но больше всего мне понравилось то, что Валентину Гарцуеву не пришлось, наконец-то, сравнивать с Зоей Белохвостик. Валя молодцом. Я был очень рад, что она была не похожа на то, что она играет в репертуаре театра.

Неожиданно удивила Катя Тарасова, к режиссёрским способностям которой у меня очень саркастическое отношение. Вдруг я увидел Катю Тарасову в качестве умного, с хорошим чувством юмора режиссёра. Только мне было непонятно, зачем Олю Иванову снова надо было использовать в одном и том же качестве «суицидальной девочки со спичками»? Такой мы все её уже видели. Хотелось сюрприза. А о пьесе говорить не хочется. Я думаю, актёры и режиссёр были выше драматургии. Правда Андрей Бибиков, великолепно игравший довольно странного ангела, периодически раздражал своим перебором. А перебор — это зажим в купе с отсутствием вкуса и не очень далёкого ума. А так как я не люблю глупых безвкусных людей, это не относится к Андрею конкретно, но в данном случае я увидел, что увидел, то иногда очень раздражал.

Настоящее потрясение мои органы, отвечающие за ум, тонкость, вкус, язык, юмор, — получили от отрывка «Дожить до премьеры» Рудковского и Харланчука. То, сколько пластов заложено там и как это воспроизведено достойно настоящих аплодисментов. Сложнее всего было, конечно, Жене Кульбачной, но то, что она делала.. — БРАВО!!! Олю Скворцову увидел в другом качестве и не мог успокоиться от смеха, Елена Сидорова, как всегда, — на высоте!!! Просто БРАВО!!!! Всем, кто принимал участие в этом отрывке!

О последнем отрывке мне говорить не хочется. Я высидел его не до конца. Было очень обидно за Андрея Дробыша, которого просто подставили. Смотреть на это не мог, и потому, как только он попытался задушить Свету Кожемякину, я свалил.Тот уровень драматургии и режиссуры примитивной, который я увидел, по-моему, ниже драматургии Дианы Балыко!
Очень хочется верить, что амбиции белорусских драматургов подружаться с их собственными способностями. Авось, да что-нибудь и получится!!! Удачи

жж-юзер vital-krava ©


Очень трудно найти верную интонацию при рассказе о театральном спектакле, особенно если учитывать тот факт, что я редко хожу в театр. Перед тем, как пойти на пьесу «Возвращение голодаря», я «подготовился»: добросовестно прочитал рассказ Ф. Кафки «Голодарь», но, кажется, я его уже читал и раньше, а также поговорил со знакомой-филологом, сказавшей мне, что этот рассказ является рассказом о «проблеме творчества». Конечно, мне это мало помогло в восприятии.
После спектакля я решил подумать иначе, и, самое главное, старался «не обнаружить» в спектакле Кафку, хотя спектакль сделан по мотивам его рассказа, а также обращён, со слов автора пьесы, Сергея Ковалева, к ещё одному спектаклю, основанному на произведениях Кафки. Однако я не совсем отказался от понятия «абсурд». Как мне кажется, понятие «жанра абсурда» подходит только как термин, при помощи которого стремятся передать некое ощущение мира, но сам этот мир абсурдом не является, он вполне реален. А потому «абсурд» не бросается в глаза, он обычно «вдруг замечается», если на это есть зрение.

В спектакле, если я правильно понял, была попытка усиленно передать идею «абсурда» (путём, например, включения фантасмагорических сцен с участием цирковых привидений, ведущих себя «дьявольски», почти как на шабаше), но эта попытка была слишком прямолинейна, хотя сами по себе эти вставки привлекали внимание. Мне кажется, что ощущение абсурда не может быть получено путём прямого указания, хотя вся современная белорусская культура является пока что «прямым высказыванием» без сложных конструкций. Правда, эти «прямые высказывания» бывают разного рода, заслуживающие уважения или нет (в данном спектакле подача идеи абсурда была слишком прямолинейной, но искренней).
Решение «отказаться о Кафки» я принял ещё и потому, что этот писатель транслировал идеи, первым автором которых он не являлся. Кафка когда-то читал Кьеркегора, датского философа-экзистенциалиста. А это, в свою очередь, обозначает, что речь идёт о проблемах довольно фундаментального характера, не связанных, например, с узкими рамками «жанра абсурда» или «творчества Кафки». Ведь если спектакль поставлен сегодня, то это говорит о том, что некоторая проблема до сих пор существует, но её зрителю нужно вычислить.
Кьеркегор, как мы знаем, «перечитал Библию и не нашел в ней оснований для душевного спокойствия». Как мне кажется, об этом и спектакль, как об этом, в свою очередь и творчество Кафки. Этот спектакль о том, как мы обретаем душевное спокойствие, о том, как мы испытываем беспокойство тогда, когда видим людей, нашедших себя. В этом смысле Голодарь это всего лишь символ нашего душевного беспокойства, обретший плотскую форму у Кафки, для которого прямое высказывание было неприятным. Голодарь совершенен сам по себе, но мы отказываемся в это верить и рады осквернению, которое должно подтвердить наше собственное право на слабость. Голодаря могло и не быть на сцене, это не обязательно (или нас беспокоят только «реальные объекты»?), возможно даже представить такой спектакль, и, кстати, в конце этого спектакля Голодарь «внезапно ускользает», исчезает. Смысл спектакля описан в одной из сцен, которая кажется периферийной: актриса идёт по сцене и говорит о том, что человек «должен делать то, что должен», преодолевая препятствия. Иначе невозможно.
И что именно должен делать человек? В спектакле образы актёров и персонажей могут быть «распределены» по своей жизненной позиции так, как это делал Кьеркегор, анализируя человеческое поведение. Бурмистр и Журналистка находятся на «эстетической стадии» отношения к жизни, потребляют «наслаждение», рациональны ровно в той мере, чтобы не препятствовать собственному наслаждению или возможности его получить. А также они готовы уничтожить то, что их беспокоит, то, что заставляет их почувствовать себя в «слабой позиции».
Эрна и Александр перешли к «этической стадии», выбрали «долг» и моральный закон, получили некую «внутреннюю ориентацию» в жизни, отказавшись от конформизма. Они осознали, в конечном итоге то, что Голодарь всего лишь символ, и «быть Голодарём» им нужно самим. Пиза и Жабрачка находятся в «отчаянии». Они уже прожили жизнь, и, участвуя в осквернении Голодаря, реализуют свой последний выбор между долгом и слабостью наихудшим образом, окончательно предают себя самих. В этом спектакле нет героев, даже Эрна и Александр не являются «героями», просто потому, что они «делают то, что должны делать», но их решение открыто, оно не навсегда. Все остальные персонажи останавливаются на низших стадиях отношения к жизни, а потому тоже не являются героями, но они являются людьми, которых можно оценивать с этической позиции. А эта оценка предполагает некое милосердие, суть которого сводится к тому, что эти люди сами себя наказывают, нет необходимости в дополнительном зрительском осуждении. В этом спектакле все равны.
Если говорить об актёрской игре, то я не знаю, что сказать. Как мне кажется, она была достаточной для того, чтобы передать идею спектакля, хотя сама структура спектакля не была в этом смысле жёсткой. Несколько раз я «понимал», когда смотрел, то есть просто чувствовал подлинную поэтику спектакля, его высшие точки, они были хороши, но иногда я отвлекался. Спектакль не был ровным, но он не был и пафосным, даже на этих точках, хотя тема именно такая, фундаментальная. Игра Бурмистра и Журналистки иногда раздражала, потому что была обращена к демонстрированию «чувственности», «похоти» (это ведь «эстетическая стадия»), однако в ней не было необходимости, хотя бы потому, что герои давно уже выбрали свою «эстетику», не нужно её подчёркивать, всё уже органично и цельно. То, что режиссёр этого спектакля женщина, объясняет, как мне кажется, отсутствие явной вульгарности. Но может быть натурализм в целом вообще присущ белорусскому театру: иногда я видел просто похабные постановки, в которых обыгрывается чувственность в виде «народного бурлеска».
Перед спектаклем одна из актрис делала «развлечение» для театральной публики, отпускала шутки, здоровалась. А потом, когда спектакль начался, она вдруг стала актрисой уже из спектакля, поднявшись на сцену. И зрители, которых перед спектаклем таким образом готовили к «иллюзии», настраивали, я думаю, почувствовали то, что такое театральная реальность, а она не является простым «развлечением».

Спектакль шёл на белорусском языке. Этот спектакль был странным, но, как мне кажется, он был недостаточно странным, словно есть опасения, что странность не будет понята совсем. «Странное» это значит реальное, но не «реалистичное».
*Режиссёр -Екатерина Аверкова. Автор пьесы — Сергей Ковалёв. Интервью с С. Ковалёвым.

lj-user iten ©


Red Dance. ДАХ-9.

Написал: silver

Red Dance. ДАХ-9, Международный фестиваль искусств, Минск, 2009
[Image]

Ирина Ануфриева выписывала своим телом иероглифы в воздухе, бросая себя и простирая по красной дорожке минского Дворца искусств. Она смогла подчинить себе пространство между ней и стоящей в удалении публикой, несколько оторопевшей. Трёхмерный «Красный танец» свершался в плоскости простирания, плоскости жеста и плоскости ириного тела.

Я была заворожена тем, насколько совершенно она движется. Её мышцы были натянуты до предела, прочными нитями проходя от сильных натренированных рук к ключице и совершенной груди. Ира была нагой, бёдра и ягодицы обтягивала полоска красной материи — тугие плавки, но её нагота не была кричащей, всего лишь функциональной. Ире удалось превзойти телесность, сделав тело, к которому позволено притронуться только женщине, инструментом экспрессии. Она ползла, она билась в судорогах, она рождалась и умирала.
Это было действо в себе, в нём было ровно столько же отвращения и крика, сколько восторга и гибкости. Её выход был метафорой жизненного цикла, от рождения к угасанию, смерти и новому рождению — через муки, преодоление и боль. Её горло издавало сдавленный крик, переходящий в сопрано, а движения мимических мышц лица вторило движениям тела.

Пина Бауш, знаменитая женщина-хореограф, которая умерла в июне этого года, говорила: «Меня не интересует, как люди двигаются, меня интересует, что ими движет». Ирине в лаконичном «Красном танце» удалось переработать символику и традиции буто, чтобы дать духовное выражение своей телесности и сексуальности.
Ольга Мартыненко