ВАША НОВОСТЬ


Если Вы знаете театральную новость,
которой нет у нас, пожалуйста,
напишите нам

Кто на сайте

Сейчас 88 гостей онлайн

Блоги «Театральной Беларуси»

Блоги «Театральной Беларуси»
Tags >> Республиканский театр белорусской драматургии

Тэатр - Рэспубліканскі тэатр беларускай драматургіі

Спектакль - Вяртанне Галадара

Рэжысёр - Кацярына Аверкава


12.01. «Калі скончыцца вайна» — РТБД
Как водится через полгода, спектакль потерял свое обаяние. Действо стало рыхлым. Отсутствие сквозных действий чувствуется фатально. Недавно Катя Аверкова сказала: «В пьесах Пряжко ничего не происходит». В театре переживания, в реалистическом театре действительно должно что-то происходить. Это для Кости Треплева достаточно этого самого «ничего». Для Валерия Анисенко — недостаточно. Отсутствие событий компенсируется бытовщиной, возведенной в ранг пафоса. Буслаева с громкими стонами тянет вязанку дров, потом долго пытается ртом развязать платок, Боброва судорожно роется в вещах, Паршин осторожненько выглядывает из-за угла — все это у талантливых артистов театра получается очень убедительно. Но эти детальки мозаики не выстраиваются в большую картину. В результате врубается свет сверху, артист заламывает молитвенно голову вверх и кричит что-то вроде «Будь проклята война!» Очень согласен, действительно — будь! Кричать-то зачем...

"Translations" , "Холодное сердце", "Гісторыя двух сабак", "Чайка"


Очень трудно найти верную интонацию при рассказе о театральном спектакле, особенно если учитывать тот факт, что я редко хожу в театр. Перед тем, как пойти на пьесу «Возвращение голодаря», я «подготовился»: добросовестно прочитал рассказ Ф. Кафки «Голодарь», но, кажется, я его уже читал и раньше, а также поговорил со знакомой-филологом, сказавшей мне, что этот рассказ является рассказом о «проблеме творчества». Конечно, мне это мало помогло в восприятии.
После спектакля я решил подумать иначе, и, самое главное, старался «не обнаружить» в спектакле Кафку, хотя спектакль сделан по мотивам его рассказа, а также обращён, со слов автора пьесы, Сергея Ковалева, к ещё одному спектаклю, основанному на произведениях Кафки. Однако я не совсем отказался от понятия «абсурд». Как мне кажется, понятие «жанра абсурда» подходит только как термин, при помощи которого стремятся передать некое ощущение мира, но сам этот мир абсурдом не является, он вполне реален. А потому «абсурд» не бросается в глаза, он обычно «вдруг замечается», если на это есть зрение.

В спектакле, если я правильно понял, была попытка усиленно передать идею «абсурда» (путём, например, включения фантасмагорических сцен с участием цирковых привидений, ведущих себя «дьявольски», почти как на шабаше), но эта попытка была слишком прямолинейна, хотя сами по себе эти вставки привлекали внимание. Мне кажется, что ощущение абсурда не может быть получено путём прямого указания, хотя вся современная белорусская культура является пока что «прямым высказыванием» без сложных конструкций. Правда, эти «прямые высказывания» бывают разного рода, заслуживающие уважения или нет (в данном спектакле подача идеи абсурда была слишком прямолинейной, но искренней).
Решение «отказаться о Кафки» я принял ещё и потому, что этот писатель транслировал идеи, первым автором которых он не являлся. Кафка когда-то читал Кьеркегора, датского философа-экзистенциалиста. А это, в свою очередь, обозначает, что речь идёт о проблемах довольно фундаментального характера, не связанных, например, с узкими рамками «жанра абсурда» или «творчества Кафки». Ведь если спектакль поставлен сегодня, то это говорит о том, что некоторая проблема до сих пор существует, но её зрителю нужно вычислить.
Кьеркегор, как мы знаем, «перечитал Библию и не нашел в ней оснований для душевного спокойствия». Как мне кажется, об этом и спектакль, как об этом, в свою очередь и творчество Кафки. Этот спектакль о том, как мы обретаем душевное спокойствие, о том, как мы испытываем беспокойство тогда, когда видим людей, нашедших себя. В этом смысле Голодарь это всего лишь символ нашего душевного беспокойства, обретший плотскую форму у Кафки, для которого прямое высказывание было неприятным. Голодарь совершенен сам по себе, но мы отказываемся в это верить и рады осквернению, которое должно подтвердить наше собственное право на слабость. Голодаря могло и не быть на сцене, это не обязательно (или нас беспокоят только «реальные объекты»?), возможно даже представить такой спектакль, и, кстати, в конце этого спектакля Голодарь «внезапно ускользает», исчезает. Смысл спектакля описан в одной из сцен, которая кажется периферийной: актриса идёт по сцене и говорит о том, что человек «должен делать то, что должен», преодолевая препятствия. Иначе невозможно.
И что именно должен делать человек? В спектакле образы актёров и персонажей могут быть «распределены» по своей жизненной позиции так, как это делал Кьеркегор, анализируя человеческое поведение. Бурмистр и Журналистка находятся на «эстетической стадии» отношения к жизни, потребляют «наслаждение», рациональны ровно в той мере, чтобы не препятствовать собственному наслаждению или возможности его получить. А также они готовы уничтожить то, что их беспокоит, то, что заставляет их почувствовать себя в «слабой позиции».
Эрна и Александр перешли к «этической стадии», выбрали «долг» и моральный закон, получили некую «внутреннюю ориентацию» в жизни, отказавшись от конформизма. Они осознали, в конечном итоге то, что Голодарь всего лишь символ, и «быть Голодарём» им нужно самим. Пиза и Жабрачка находятся в «отчаянии». Они уже прожили жизнь, и, участвуя в осквернении Голодаря, реализуют свой последний выбор между долгом и слабостью наихудшим образом, окончательно предают себя самих. В этом спектакле нет героев, даже Эрна и Александр не являются «героями», просто потому, что они «делают то, что должны делать», но их решение открыто, оно не навсегда. Все остальные персонажи останавливаются на низших стадиях отношения к жизни, а потому тоже не являются героями, но они являются людьми, которых можно оценивать с этической позиции. А эта оценка предполагает некое милосердие, суть которого сводится к тому, что эти люди сами себя наказывают, нет необходимости в дополнительном зрительском осуждении. В этом спектакле все равны.
Если говорить об актёрской игре, то я не знаю, что сказать. Как мне кажется, она была достаточной для того, чтобы передать идею спектакля, хотя сама структура спектакля не была в этом смысле жёсткой. Несколько раз я «понимал», когда смотрел, то есть просто чувствовал подлинную поэтику спектакля, его высшие точки, они были хороши, но иногда я отвлекался. Спектакль не был ровным, но он не был и пафосным, даже на этих точках, хотя тема именно такая, фундаментальная. Игра Бурмистра и Журналистки иногда раздражала, потому что была обращена к демонстрированию «чувственности», «похоти» (это ведь «эстетическая стадия»), однако в ней не было необходимости, хотя бы потому, что герои давно уже выбрали свою «эстетику», не нужно её подчёркивать, всё уже органично и цельно. То, что режиссёр этого спектакля женщина, объясняет, как мне кажется, отсутствие явной вульгарности. Но может быть натурализм в целом вообще присущ белорусскому театру: иногда я видел просто похабные постановки, в которых обыгрывается чувственность в виде «народного бурлеска».
Перед спектаклем одна из актрис делала «развлечение» для театральной публики, отпускала шутки, здоровалась. А потом, когда спектакль начался, она вдруг стала актрисой уже из спектакля, поднявшись на сцену. И зрители, которых перед спектаклем таким образом готовили к «иллюзии», настраивали, я думаю, почувствовали то, что такое театральная реальность, а она не является простым «развлечением».

Спектакль шёл на белорусском языке. Этот спектакль был странным, но, как мне кажется, он был недостаточно странным, словно есть опасения, что странность не будет понята совсем. «Странное» это значит реальное, но не «реалистичное».
*Режиссёр -Екатерина Аверкова. Автор пьесы — Сергей Ковалёв. Интервью с С. Ковалёвым.

lj-user iten ©


<< Первая < Предыдущая 1 2 Следующая > Последняя >>