ВАША НОВОСТЬ


Если Вы знаете театральную новость,
которой нет у нас, пожалуйста,
напишите нам

Кто на сайте

Сейчас 139 гостей онлайн

Документальный театр: поиск границ PDF Печать E-mail
Автор: Елена Мальчевская   
18.10.2013 15:43

В этом году Международный форум театрального искусства «ТЕАРТ» широко и разнообразно представляет жанр документального театра. Истории жизни со сцены рассказывают люди и вещи. О двух из них.

«Долгая жизнь»

Фото: официальный сайт Международного форума театрального искусства «Теарт»Сегодня документальный театр часто отождествляется исключительно с техникой «verbatim» — дословной фиксацией и воспроизведением истории героя. Но границы жанра гораздо шире. На мой взгляд, очень весомая документальная составляющая присутствует в спектакле Алвиса Херманиса «Долгая жизнь» (Новый рижский театр).

Итак, на сцене пять стариков проживают день в пяти комнатах коммунальной квартиры, открывающейся зрителям «в разрезе», симультанной декорацией. Спектакль не имеет литературной основы, это череда этюдов о старости, в которых молодые актеры появляются перед зрителем без грима — образ создается исключительно благодаря пластике, мимике, жестам. Ну и конечно, вещам, которые окружают героев. Сценография спектакля — мебель и предметы быта, собранные в реальных квартирах, хозяева которых умерли.

Безусловно, прием не новый. Предметы «с историей», а не из цехов на сцене появлялись и появляются постоянно. Ну, вот хотя бы история о Бегемотушке, которой презентовали новую книгу художника Эдуарда Кочергина «Записки планшетной крысы» на colta.ru. Для спектакля «Насмешливое мое счастье» закупали мебель, реквизит, часть костюмов у населения, чтобы произведение «по антуражу сделать максимально достоверным».

Фото: официальный сайт Международного форума театрального искусства «Теарт»Но не любое перемещение вещей на сцену есть документальный театр. «Догая жизнь» Алвиса Херманиса — совершенно особый случай. Режиссер, который активно работает с документальным материалом, заменил привычную нам сегодня, в эпоху verbatim, единицу документальности — слово — на другую единицу, созданную из предмета и движения. Пластический рисунок роли каждого персонажа не выдуман, а зафиксирован во время наблюдения за пожилыми людьми, предметы на сцене прожили реальную жизнь в квартирах своих бывших хозяев. И из этого сочетания появляется настоящая история о старости, рассказывать которую словами было бы слишком страшно, а без слов, но с меньшей долей преувеличения (в сценическом течении времени, слегка гротескной манере существования актеров на сцене) — слишком неправдоподобно.

Херманис нашел для разговора свою особенную интонацию, которая уже стала его фирменным стилем и о которой он как-то заметил в интервью «Петрбургскому театральному журналу»: «Надо обходиться с ним (зрителем — Е.М.) так же деликатно, как ты хочешь, чтобы с тобой разговаривали. Для общения со зрительным залом надо выбрать спокойную интонацию». И создавая спектакль, обошелся без слов. Передал их полномочия портрету Эрнеста Хеменгуэя в раме из новогодней гирлянды. Столу разделенному (как и все в комнате) на две половины подогнутой скатертью. Запаху дешевой рыбы, которую жарят прямо во время действия. По-стариковски подогнутым пальцам руки, опирающейся на стол. Отвисшей в задумчивости челюсти. Всех участников этого «хора голосов» не перечислить — нужно смотреть.

«Проба грунта в Казахстане»

Фото: официальный сайт Международного форума театрального искусства «Теарт»Спектакль театра «Римини Протокол» «Проба грунта в Казахстане» (режиссер и автор идеи Штефан Кэги) — это истории жизни пяти героев, уехавших из Казахстана в Германию, и их попытка вернуться на родину с помощью видеопроекции. На сцене — не профессиональные актеры, а люди со своими настоящими историями. Время от времени их соединяет «телемост»: то с далеким прошлым (фотографии и видео из детства), то с далеким настоящим (родственниками и друзьями, оставшимися в Казахстане). Видеофрагменты транслируются на экран в записи.

В аннотации к спектаклю Штэфана Кэги говорится о разных дорогах: степных, человеческих жизней, нефти, власти. Мне кажется, постановка заставляет задуматься еще об одной дороге, по которой сегодня идет искусство в поисках новой искренности. Для меня спектакль «Проба грунта в Казахстане» обозначил вопрос, ответа на который я так пока и не нашла…

Документальный театр предполагает разную степень вовлеченности реального героя в постановку. Чаще всего создатели спектакля записывают историю, которую потом рассказывают со сцены профессиональные актеры. Зритель знает, что события происходили и эмоции переживались на самом деле, но перед ними не человек, который все это пережил, а человек, которого по определенным причинам это волнует, что перед ними «транслятор».

И вот на сцене появляются люди со своими реальными историями. Генрих Вибе действительно вырос недалеко от полигона, на котором во время холодной войны было взорвано более 400 атомных бомб, а Елена Панибратова — в Таджикистане во время Гражданской войны. Но что происходит с их искренностью, когда они рассказывают эти истории раз за разом? Я не говорю о фактологической основе спектакля — текст постановки зафиксирован, это не импровизация (хотя, думаю, что небольшие изменения допустимы, наверняка, когда Хелене Симкин вновь найдет работу, она расскажет об этом зрителю). Зафиксированы мизансцены (даже те, которые кажутся удачной импровизацией: например, когда в финале спектакля Генрих колет дрова, называя имена политиков, повлиявших на его жизнь, полено «Сталин» у него не раскалывалось на обоих показах в Минске).

Но я говорю о сохранении эмоциональной искренности. И если этого не происходит, то что появляется вместо нее? Насколько искренне реагируют герои на видеопроекции-встречи с родственниками и друзьями, когда они заранее знают, что будут им говорить и какое именно видео из семейного архива появится на экране. Допустимо ли проявление у героя сиюминутной реакции в достаточно жестком каркасе спектакля? Сможет ли Хелене, увидев брата, сегодня расплакаться, потому что, например, до спектакля они разговаривали в скайпе и у него неприятности. А на показе через месяц рассмеяться, потому что вдруг вспомнит, какой-то забавный случай из детства. И не просто проявить эмоцию, а объяснить что-то о ней зрителям. Ведь она носитель, а не транслятор этой истории, и изменения, которые происходят внутри нее — это изменения совсем другого рода, нежели в сосуществовании актера и истории?

Фото: официальный сайт Международного форума театрального искусства «Теарт»Возможно, для тех, кто выходит на сцену — это способ расстаться со своим прошлым (вернуться в Казахстан хотела бы только Хелене). И тогда театральное действие ведет нас по малознакомому пути. Мы, скорее, привыкли видеть, как на сцене актер пытается соединиться с историей, сделать ее своей, чем то, как он постепенно отдаляет ее от себя. Возможно, это решение позволяет проявиться эффекту очуждения и заставить нас посмотреть на то, что происходит на сцене под другим углом.

Но искусство никогда не бывает полностью тождественно жизни. Когда я вижу на сцене настоящих героев с настоящими историями, я начинаю думать: «Где обман?» (читать: иллюзия). В других спектаклях я понимаю, как меня обманывают, но я легко принимаю это, потому что знаю правила игры. Какие правила игры в этом спектакле? Где здесь условность? Мне кажется, какая-то неправда все-таки скрыта в отношениях между героями и текстом, который они произносят. И эта неправда связана с принципом тиражируемости, способом воспроизведения спектакля и тем, что история и герои подлинны. Если бы я увидела все это в записи, отношения героя и текста были бы другими, вопросы тоже. Если бы эта постановка была показана всего раз (и я оказалась среди зрителей), отношения героя и текста были бы другими, вопросы тоже…

В какой степени, насколько подробно (точно, правдоподобно) может быть реальная жизнь перенесена на театральную сцену? В жанре документального театра сегодня происходит поиск границ. И вопросов пока, кажется, гораздо больше, чем ответов.

Просмотров: 16632
Архив комментариев

busy